Александр Щербина
УБИЙЦА И МУХА

I.

Убить человека очень просто: достаточно его пожалеть.
...Сыро. Из окна лестничной клетки тянет промозглым осенним сквозняком. Отсюда удобный вид на другую сторону улицы: кафе без названия, "ремонт обуви", нотариальная контора... ЕГО частная контора... (Распечатываю конверт: фото, краткие сведения. Двадцать восемь лет, жена - красавица из провинции, детей нет, дом в сорока километрах от Окружной, квартира на Гоголя, счет в Инкомбанке. Основные источники доходов...) Так, хорошо, он выходит. Аккуратно, по-хозяйски прикрывает дверь (голландский дизайн, темное стекло), поднимает руку - часы. Какую-то секунду задерживается на нижней ступеньке - рассеянный взгляд на противоположные дома, затем вдоль улицы: кирпичного цвета лужа, несколько дождевых червей, расплющенная коробка из-под обуви, съёжившаяся на холоде дворняга, серая, как обратная сторона копирки; через десять-двенадцать метров - припаркованная машина (иномарка, заляпанный грязью бок, на лобовом стекле - потускневшая наклейка, что-то на английском). Двенадцать метров - более чем достаточно. Скоро ему станет все равно. Он сможет расслабиться. Капризы любовницы, бесконечные наезды отца, стыдливо скрываемая близорукость и жесткая диета (треть желудка так и осталась на операционном столе), угрозы конкурентов, которым волею судьбы не раз переходил дорогу, и, наконец, этот зажатый в руке дипломат, в котором-то все дело... Ладно, этим займутся другие... Сейчас думаю о постороннем... Горы, ослепительное солнце, снег... швейцарский лыжный курорт. Все это было не так давно. Все это очень скоро повторится... Шагов восемь, не больше. Теперь скоро. Оптический прицел плавно скользит по мокрому тротуару - дальше, к модельным ботинкам, к черным вкраплениям на сером драпе незастегнутого пальто - до первой, второй... четвертой пуговицы, из-под которой вылезла змейкой (почему змейкой?.. опять...) черная нить. Несколько сантиметров вправо, и оптический крестик останавливается напротив сердца - и теперь уже до самого конца не покинет его, подпрыгивая в такт шагам и в точности повторяя все движения человека в драповом пальто. Последние несколько шагов. Думать, думать о чем-нибудь другом, как тогда (уколы... доктор...), как тогда, в детстве. Ангина, привкус лекарства, щека, прижатая к мокрой подушке, спущенная на худые бедра пижама. За спиной - страх, холодный запах спирта, там стоит доктор с медицинским шприцем.
- Дядя, это очень больно?
- Думай о другом, мальчик.
Мальчик послушный, он думает о другом. Прошлым летом на даче он видел вылезшую из-под камня змейку. Мальчик думает о змейке - о красных пятнах на черной блестящей коже, о крохотной норке в земле с осыпающимися краями.. Когда-нибудь мальчик вырастет и напишет об этом. Он хочет стать настоящим, "взаправдашним" писателем.
- Доктор, уже все?
- Все. Спи, малыш.
Вечером детскими каракулями в дневнике - название для будущего рассказа: "Как мы с доктором обманули страх". Почему бы и нет? Обмануть страх, обмануть боль, обмануть смерть... Последние шаги. Очень просто. Просто не дать ему испугаться. Два шага... один...
- Доктор, уже все?
- Все. Спи, мальчик.
Мальчик послушный. Он уже спит. Прижимаясь щекой к мокрому асфальту. Под распахнутым пальто растекаются темно-красные пятна. Дипломата рядом теперь нет. О нем позаботились другие. Все.
Дальше дело одной минуты: спуститься вниз, выйти через запасной выход, внутренний двор, из подъезда налево, такси с липовыми номерами, багажник, ключ зажигания, - все, домой.

II.

Горячая ванна... на кухне - пиво, одна выкуренная сигарета. От еды - тошнит. Это потом, после сна. Твердые доски под матрасом - привычка с армии. В комнате полумрак и тишина, в душе - то же самое. Хорошо уметь расслабляться, ни о чем не думать. Хорошо, когда глаза закрываются сами собой. Никаких таблеток. Законные восемь часов сна. Завтра - заработанные деньги. Послезавтра - Швейцария. Горы. Свобода... Потом новые конверты с фотографиями и краткой историей болезни, которую они называют "жизнь". Краткая история жизни... Достаточная, чтобы пожалеть.
...Муха, большая сонная осенняя муха лениво переступила лапками и оторвалась от стекла. С долгим протяжным жужжанием она сделала несколько широких кругов, опускаясь на невысокий крашеный потолок.
..Свобода - это когда несешься по склону вниз, не сбивая скорости виражами, по струящимся серебряным нитям, в которые превращается снег... Свобода... Когда взмываешь на трамплине, целиком отдаваясь ощущению полета, обещающему однажды прекрасную и ни с чем не сравнимую смерть.

III.

Открыв глаза, он долго глядел в темноту перед собой. Тишина перестала быть прежней. Потревоженный слух напрягся, пытаясь уловить несуществующее эхо. Так прошло несколько настороженных минут... Он не мог видеть муху, но знал, что в комнате теперь не один. Попробовал закрыть глаза, но сразу открыл. Чувство опасности, минуя разумные доводы, шло откуда-то из глубины, из чего-то полузабытого.
Поднявшись с постели, он нашел сигареты и снова лег... Спички! Теперь вставать за спичками...
Жужжание повторилось - звонче и напряженней. Муха, судя по звуку, возвращалась к окну... Гулкий удар, злобное жужжание, и опять удар, и снова...
"Черт с ними, с этими спичками", - он плотнее закутался в одеяло и, отвернувшись к стене, прислонился к ней влажным лбом... Один, два, три, четыре... четыре, пять, шесть... Надо заснуть. После таких дней он всегда спит как убитый... убитый... шесть, семь, восемь, девять... девяносто девять...
Внезапно он поймал себя на мысли, что уже несколько минут следит за всеми перемещениями мухи. Та больше не отдыхала, с непонятными упорством облетая всю комнату, то приближаясь, то удаляясь от кровати, где лежал человек. Один раз она оказалась в ловушке, залетев под абажур люстры. Пытаясь вырваться, она со всей силы билась о стеклянные стенки, заполняя все пространство вокруг высоким пронзительным жужжанием.
"Она переломает себе крылья", - поморщился он, почти физически ощущая эти жесткие, тупые удары. Выгнать! Надо встать и выгнать эту мразь через форточку. Так подумал он и остался лежать в кровати. Еще не веря себе, он чувствовал, как из тех самых глубин поднимается и окутывает тело, подчиняет волю слепой первобытный страх. Становилось трудно дышать. Он уже не мог просто пошевелиться, испытывая внутри какую-то адскую смесь чувств: брезгливость, омерзение, тошноту и - безотчетный ужас. Последним усилием воли он подавил в себе желание спрятаться, укрыться с головой под одеялом... Все! Теперь он вспомнил. То лето... Дачный домик. За окном по густой разноцветной траве бродят бестолковые куры. За ними, смешно перебирая лапками, семенят желтые, пушистые комочки. Мальчику интересно, ему хочется рассмотреть все получше, чтобы запомнить как следует и записать в дневник. Он пододвигает к окну деревянную табуретку, пытается на нее влезть, облокачивается локтем на подоконник - и слышит противный звук... Какая мерзость! - он раздавил муху. Большую, глупую, зазевавшуюся муху. Он не хотел: этот хруст, липкость на поднятом локте. Фу-у, - муха прилипла к детской коже. Приклеилась своим раздавленным тельцем, из которого повылезали отвратительные белые личинки... Как он тогда плакал: от страха, жалости и омерзения. Его стошнило прямо на подоконник... Это было... первое...
..."К черту! Довольно! К дьяволу!" - он закричал это в голос.
Довольно. Хватит... От крика стало легче. Прислушиваясь, он понял, что муха исчезла, страх постепенно уступал место недоумению. Что же здесь все-таки?..
Кошмар кончился. Утерев лицо одеялом, он встал и медленно, точно выздоравливающий, подошел к отдернутой шторе, длинными складками спадающей к полу. Светает?.. Сколько сейчас времени?.. "К дьяволу, завтра устрою себе праздник. Тысячу лет не напивался вдрызг... Завтра мой день... Сначала зайду в тот маленький ресторанчик... Говорят, они выписали себе француза, настоящая кухня... Можно быть щедрым. Завтра можно все... Позвоню тем недотрогам из "Южного"... Все будет о'кей. Все - будет - о'кей!... Завтра..." Он запнулся, потому что увидел е ё. Она по-прежнему сидела на стекле, большая и неподвижная.
Откуда-то в памяти возникли эти лица - грустные, задумчивые, жесткие, но чаще - растерянные. Такими он видел их за секунду до выстрела. Лица, принадлежащие совсем другому миру, загнанному им в запретные зоны памяти, -это было прошлое, которое никогда не предъявляло счет.
...Муха ожила. Она переступила лапками по черному стеклу и нервно повела крыльями.
Теперь он, не отрываясь, следил за каждым ее движением. Еще секунда - и она сорвется с места, взрезав тишину одним безжалостным, невыносимым словом... Муха сделала несколько пробных шажков, чуть присела на лапках, дернулась.
- Доктор, неужели все?
Человек яростно ударил кулаком в окно. Полетели осколки, забрызганные кровью. Он ударил еще, и его крик потонул в звоне разбивающихся стекол, но он продолжал кричать, пока не разбил последнее из окон, пока его правая рука не превратилась в сплошное месиво, пока в пустые зазубренные рамы не потянуло промозглым, осенним сквозняком.
на главную страницу
назад вверх